Лес, наполненный звуками своей тихой, сумеречной жизни надвинулся на него темной, массивной стеной. Ночь была ясной и теплой. Огромный белый месяц застрял в небесах, идеально круглый и по - июльски яркий. Пахло сухой травой и стоячей водой, какая бывает только в заводях. Где - то затянул свою тоскливую песню козодой. Он испуганно перекрестился и поправил висевший на шее небольшой, потертый медный крестик. Река была уже близко. Ее влажное дыхание чувствовалось даже здесь. В чаще захлопала крыльями большая птица. Он вздохнул, и раздвигая руками ветки, почти ощупью двинулся вперед, в прохладные объятья реки. Пряный дух лета наполнял ночь. Деревья расступились, и перед ним легло гладкое, без единой морщинки зеркало тихой лесной заводи. Полный месяц, казалось, не отражался в ней, а нырнув в чистую, холодную воду, смотрел на него из глубины, подсвечивая не только водную толщу, но даже весь воздух над рекой, который спал, как и весь лес вокруг, наполненный молочно - белым, не ко времени густевшим туманом. Он снял новую рубаху, белую и красиво вышитую, нагнулся, и зачерпнув рукой воды, плеснул ее на лицо. Туман лежал все так же неподвижно...

Почти рядом хрустнула ветка. Он, не разгибаясь, поднял голову. На опушке стояла девушка в длинном белом рубище. Черные волосы, рассыпанные по плечам, поблескивали в лунном свете. Девушка стояла совсем недалеко. Так близко, что он мог различить ее красивые, немного бледные губы, правильный подбородок и темно-карие глаза. Или зеленые? Он не мог этого понять, да и не хотел... Он, забыв обо всем, смотрел и смотрел на девушку, жадно впитывая каждую неуловимую черту, каждый изгиб ее стройного тела...

Девушка улыбнулась красивой, по - детски беззащитной улыбкой и шагнула к нему. Подул неизвестно откуда взявшийся ветер, качнув деревья, кинув тени их ветвей на лицо девушке. И тени эти были костляво - ломкие и черные...

Зима. Суббота. Приблизительно четыре утра. А может и три. В общем, время не детское. Темный объем комнаты рассечен по диагонали бритвенно - тонкой плоскостью заоконного тусклого света. Время от времени светящаяся плоскость пропадает, будто выключаясь, и тогда все вокруг погружается во мрак. Ночь, чернея от любопытства, пучит желтые глазищи звезд, удивленно ухает дверьми обветренных ртов - подъездов, влезает в закрытые окна, тихо - тихо, даже не приоткрывая задернутых штор. А люди спят. Некоторые даже видят сны. Вот. Впрочем, те, кто не спит, мучимый ли работой, учебой, или иным неумным занятием, все равно не замечают ее, стоящую за спиной, или бессмысленно скользящую по комнатам, или даже выжидательно заглядывающую в лицо. На то она и ночь, брат. Такие вот дела... Честно говоря, мне тоже хочется кинуть кости, прямо здесь, недалеко от контупера. Курю. Глубоко затягиваясь, но не спеша. И мозг медленно тлеет на кончике сигареты. Мысли, сонно переступая, одна за другой неспешно тянутся куда-то вверх, под потолок, сплетаясь с матовыми спиралями дыма. Я давно бы уже лег спать, но есть две причины, препятствующие претворению в жизнь этой в высшей степени достойной идеи. Первая - сегодня, мать его, Новый Год, дебильный зимний праздник. Все веселятся и оттягиваются. Кто как может. Все! Раздери их Дед Мороз! Кроме меня. Потому что у меня вот дела. Важные дела. Как всегда...

К тому же - жестокий депресняк. Предчувствия хреновые. Настроение как в сказке. Чем дальше - тем страшней. В общем, паршивое довольно. Кончилось пиво. И сигареты сейчас тоже кончатся... Вторая причина сидит в кресле напротив, и выглядит точно так же, как я себя чувствую. У меня нюх на неприятности: мелкие, средние, и, особенно, крупные.
Она что - то говорит, говорит, размахивает руками, плачет. Она - моя соседка и, одновременно, девушка из моего сна. Русалка. Каждую ночь ведь приходит. Знаю уже, чем кончится. И все равно каждый раз все заново...

А сегодня, вроде как и наяву? Или я сплю уже? Или еще не проснулся? А впрочем - плевать. Из сна, не из сна... Я не слышу ее. Я смотрю ей в глаза. Погружаюсь в них. Там, в глубине, страшно. Ничего нет. Совсем ничего, даже темноты. Хотя, нет! Там - тени. Кое у кого там поселяются тени, такие же, как те, что живут в глубине пыльных зеркал. Ненавижу ЭТО. Дурацкая привычка. Встряхиваюсь. И мир вновь наполняется звуками. Она уже не плачет, а сидит, обхватив руками колени.
- Итак, девочка, я могу тебя поздравить, ты по уши в дерьме.
- Ты всегда был таким оптимистичным? Может, все же поможешь?
- А ты всегда была такой дурой?

Замолчала. Вся сжалась - одни колючие глаза из-под челки. Та еще сойка! Знаю я, почему вдруг здесь очутилась... Как же! Мастдай ее забери. Блин, спать хочется, как рыба об лед...
Если я и во сне, все равно. Ну, хоть час! Трудно так жить. Бывает, сутками сидишь за контупером, сбоку пощупаешь, найдешь что ни будь... Встряхнешь. Булькает - выпьешь, не булькает - сожрешь. Не жуется - в сторону! Сигарету в зубы, и снова топчи батоны. Потом заказчик, мышь ему в жопу, еще мозги компостирует - мастдай приламеренный, мать его... А спать - то по - любому нужно!
- Так, детка, давай так: я сваливаю баиньки. Ты - как хочешь.
- За сим - бай!
Последнее говорю уже падая на диван. Вот отдохну, а завтра и решим, что с ней делать.

Спи спокойно.

Полночь. Еще недавно такой тихий лес вдруг наполнился людьми, криками, лаем собак и дымом факелов, чьи огни, безумно метаясь, бросали отблески на воду и порождали нескладные, дрожащие тени.
- Русалку поймали!
- Да не русалка она - ведьма!
- Жечь ее! Жечь!
- Тащи хворосту, колья!

В деревне выли в голос бабы и противно, нервно орали дети.
В кругу ярко пылающих факелов сидела, поджав под себя ноги, девушка. Она была обнажена. Все тело покрывали ссадины и кровоподтеки. Из носа, ушей и рта медленно стекала на грудь густая малиновая кровь, застывая на подбородке и сломанной ключице красно-черными сгустками. Слипшиеся волосы растрепались и метаясь, оставляли за собой на спине алые полосы, похожие на следы кнута. Глаза девушки затравленно смотрели на сгрудившихся вокруг мужиков с вилами, кольями и острыми рогатинами. Разбитые губы шептали что - то сбивчивое и несвязное.
- Бей ее!
- Жги!!!

Мужик с черной, грязной бородой и с искаженным злобой и ужасом лицом ткнул рогатиной, целя ей в голову, но попал в шею. Девушка закричала. Брызнула кровь... Хлынула, заливая примятую и изломанную траву, ноги, стоящих в первых рядах и растерзанное мужское тело с медным крестиком на развороченной груди, лежащее тут же, рядом. Труп еще не остыл, и пар, поднимавшийся над ним, добавлял еще один ни с чем не сравнимый аромат в букет ночных запахов...

Выли собаки. Девушка снова закричала, жалобно и обреченно. Это послужило сигналом. Окружавшая ее толпа сдвинулась. Замелькали колья, жерди и ручные цепы.
- На костер ведьму, на костер!

Девушка была в сознании. Ее, окровавленную, за ноги поволокли к лесу. Она уже не кричала, только беззвучно плакала, пытаясь хвататься за траву раздробленными пальцами. Слезы стекали по обезображенному, залитому кровью лицу, оставляя на нем светлые дорожки. Темные, косматые тучи плыли по небу, то заслоняя, то приоткрывая месяц. Девушку привязали к дереву. Откуда - то принесли вязанки хвороста.
- Жги!
- Жги ее, ради Христа!

Со всех сторон полетели факелы...

Я открыл глаза. Тихо. Тихо - то почему так? Не шуршит привычно кулер... Ясно. Я не у себя дома. Странно. А у кого тогда??! Сильно затекла, придавленная диванной подушкой рука. С трудом сполз на пол. Ругаясь про себя и, на всякий случай, четырехэтажно покрывая абстрактную АТС, открываю дверь в гостиную.

Да... С Новым Годом! С новыми снами. Так что ли? Над остатками новогоднего стола, медленно вращаясь, висел парень, в мятой черной рубахе. Его руки с выгнутыми пальцами были слегка разведены в стороны. Лицо покрывали отвратительные пятна лопнувших сосудов. Стянутая шнурком от люстры кожа изгибала его губы в некое подобие издевательской ухмылки. Елочная гирлянда мигала, вонзая то синие, то зеленые блики в широко раскрытые помутневшие глаза трупа, начисто лишенные радужной оболочки. Вместо нее - иссиня-черные, неожиданно блистающие в мути зрачки. Что-то странное было в этих глазах... Что-то странное, смутно знакомое было в самом лице, фигуре, одежде висельника... Тело сделало еще пол оборота. Секунда. Тихий щелчок реле. Очередная вспышка. Уже готовый вырваться крик провалился куда-то в желудок, вытесняя оттуда употребленную накануне пищу.

На витом шнурке от люстры висел.....я.

Темнота.....

Привязанное к дереву тело девушки изгибалось. Казалось, она танцевала в языках пламени. Ночные бабочки стаями слетались к этому живому светильнику, что бы присоединиться к этому последнему танцу, погибнуть вместе с ней... Огонь разгорался вес сильнее, раздуваемый не по-летнему холодным ветром, а искры, кружась, летели к звездам. И в этот момент они были ярче звезд. И искры гасли. И звезды тоже гасли, одна за другой, бессильно закрывая свои желто-зеленые глаза, вбирая в себя всю боль умирающей девушки, погружаясь в глубину темно-синего неба, тая, в предчувствии скорого утра...

6.

В чувство меня приводит противный писк модема. Открываю один глаз. Так. Она до сих пор здесь. В кресле. Делает вид, что спит. Ну-ну... Давай, спи, дорогая. Но меня ты не проведешь. Я-то знаю, кто тут Who... Медленно - медленно, стараясь не шуметь, я извлекаю из ящика стола почти новый еще скальпель, приобретенный месяц назад для зачистки кабеля. Тихо иду через комнату. Сталь сверкает, отражая звезды. Я вижу, что за окном, на всех деревьях - висельники. На их застывших лицах иней. Они смотрят на меня. Все. Я тоже смотрю на них и улыбаюсь.

Она лежит в кресле, и прядь ее черных волос серебрится, купаясь в лунном свете. Я снова улыбаюсь и поднимаю руку со скальпелем.

- Знаешь, ты всегда была дурой...

Лица людей в свете костра были красными, как будто в крови, гораздо более яркой, чем кровь, засыхающая на вытоптанной траве. Длинные ресницы, брови и волосы девушки уже сгорели. Неожиданно она открыла глаза, неестественно огромные на сгоревшем лице, посмотрела на онемевшую толпу...

Только одно слово, лишь только одно короткое слово четко прозвучало сквозь рев разгоревшегося пламени. Одно только слово - НАСЛАЖДАЙТЕСЬ!!!

23.01.99 г. Москва

Это тянулось долго. Может неделю. Может месяц.
С покрасневшими, воспаленными глазами мимо прохожих-призраков, шел он из ниоткуда в никуда через белый, заснеженный город. Сквозь безликие толпы. То бессмысленно метаясь по улицам, то проверяя все условленные места, уверенно и аккуратно. С утра. Днем. Вечером. А ночью, по бесконечным чатам, из адреса в адрес, ежечасно проверяя почту. Пока ни понял, что она не придет. Не позвонит, не напишет, не даст о себе знать. Никогда.

Небо висело над городом, над снегом, бесконечно темное и злое. Он лежал на крыше девятиэтажки и, скрипя зубами, хрипел в это небо проклятия всем богам, которых только мог вспомнить. Его взгляд устало ползал от звезды к звезде. Он не находил сил, что бы подойти к краю крыши и крикнуть оттуда все. Про холод, об одиночестве, о своем бессилии. Крикнуть, а затем шагнуть вниз. И только снег слушал его, падая тихо и равнодушно.

Так прошел еще один день. И еще один город не спал вместе с ним. Он больше не бродил, не искал. Он ждал. Просто сидел и смотрел в окно, тщетно пытаясь обнаружить сигареты в куче пустых пачек. Встал. Уронил стул. Зазвенели, падая, множество пустых и полупустых бутылок. Он хотел спать, но сон не шел. Вокруг лампочки летала одинокая моль. Он ждал...

Облака сошлись на небе уродливой грудой. Но ближе к утру оно очистилось. Моль под потолком мешала. Он тихо ругался, пытаясь поймать иглой вену. И вот, наконец, в шприце показалась кровь. Он удовлетворенно кивнул сам себе и плавно надавил на поршень.
Где - то с шумом пронеслась машина. Звезды унизали деревья и, щурясь, стали смеяться над ним, а круглый месяц колесом закружился, запрыгал по небу...

Затем, как всегда, стало только хуже. Больно. Он подумал, что умирает и улыбнулся. Но это была не смерть...

Он ошибался.
Тихо шуршал компьютер, и память гоняла и гоняла один и тот же трек: "... все будет хорошо... прорвемся..."

Прошло много времени. Наступила осень. Холодно-сталистые нити сумерек уже пронизывали вечер. Угрюмый, необъятный город задремать и закат распластался на мозаично-лоскутном одеяле его крыш. Лежит, недобрый, темно-розово-полосатый. Лежит и дожидается, когда наконец погаснут жемчужные облака. Мрачный такой лежит, нетерпеливый.

Где-то заныла сирена. Хлопнула дверь подъезда и кто-то нырнул в его вонючий, обступающий мрак звонким топотом лестничных клеток.
- Стой, сука! - голос перешел в визг. - Иди сюда, тварь!
Вздрогнул город. Насторожился...
Эх, плавали, знаем, подумал он. Игра такая. Если тебя догонят прежде, чем доберешься до люка на крышу - проиграл. Только вот люка в моем подъезде нету... Сраная жизнь. Развелось тут всяких ублюдков.

Открыл дверь, схватил что-то темное, распластавшееся вдоль стены, закрыл дверь. Так, посмотрим, что за приз я выиграл в сегодняшнем шоу...
- Привет. - проворочала она, потом, через небольшую паузу:- Я не помешала?
- Помешала, - он радостно улыбнулся ей, обнажив почти все зубы. - Зайди позже.
- Завтра. — Все с тем же ужасающим оскалом он положил руку на ее плечо и подтолкнул к выходу в коридор.

Это была девушка лет двадцати - двадцати-двух с коротко остриженными волосами соломенного цвета и серыми глазами. Одета она была в черный, не по размеру свитер и пыльные, вылинялые джинсы. Выглядела герла худой, почти изможденной.
- Расслабься, девонька, я шучу. - сказал он - Ночь прохладная, да и мир кажется мне пронзительно одиноким для прогулок. Подошел к окну. Распахнул его. Эй, ночь, сегодня это не твоя добыча!

Город нервно ждал. Тяжело дышал и из его пасти несло блевотиной и недоваренными макаронами. Но меркли облака, темнота приподнималась выше, баюкала город и навевала ему сны. Еще не успели окрепнуть робкие и неуверенные огоньки звезд, а город уже захлебнулся тьмой, хлынувшей к краю погасшего неба.

Город заснул.
А над горизонтом медленно-медленно, еще более черные, чем небо, вырастали вершины туч, похожие на шапки атомных грибов. В окно задувал неприятный ветер. Наверное вставала луна. Где-то там, за непроницаемыми тушами облаков. Герла подошла, и облокотилась на подоконник справа от него. Он достал из заднего кармана джинсов "Лаки Страйк" и закурив, молча кинул ей пачку. Высунутые язычки дыма, отталкиваемые ветром, мчались ему навстречу, в последнее, казалось, мгновение огибая лицо. Она курила жадно. И при каждой затяжке сигарета, ярко вспыхивая, четко освещала ее. Чуть обветренные губы, густые брови, едва заметный шрам на левом виске... Ее серые глаза казались почему - то почти черными, отдельными что ли? Интересная герла. И, ко всему прочему, весьма и весьма непростая. Он редко ошибался в своих предчувствиях.
- Послушай, я вижу, ты невоспитанный тип и мне придется представляться первой, - В ее голосе не было ни раздражения, ни кокетства, ничего. Просто усталый голос.
- Точно. Невоспитанный. Как ты догадлива! А ты, я полагаю, воспитатель?
- Ладно, брось. (
- Чего молчишь - то? Мне скучно.
- А ступай-ка ты на хуй, дорогая. Поспи. Это полезно. Она взяла еще одну сигарету и ушла в комнату.

После этого он отправился в ванную. Включил свет и закатал левый рукав. Нет-нет! Больше никаких иголок! Сегодня в его меню исключительно опасная бритва. С помощью этого нехитрого инструмента он нанес глубокий надрез от запястья до локтя. После, когда утихла первая волна боли, аккуратно извлек наружу розовато-серые шнурки вен и морщась, тоже начал резать их. Вдоль.

Пришедшая герла мирно спала на диване и не видела лужу крови, медленно вытекающую из-под двери ванной.

Ему трудно было резать вены таким образом. Начинающийся дождь, словно пристреливаясь, ронял первые тяжелые капли, вплетая свой нестройный ритм в звуки мерно капающей из крана воды. И он бормотал, закусив губу: "...все будет хорошо... прорвемся..." Через несколько секунд бритва выскользнула из рук, он упал на пол и умер. Так закончилась эта история.

И я был там. Стошестьдесятшестой пень, переживший его ровно на три дня. Потом я завис.

24.07.99 г. Москва

Лес был немолодой, густой, преимущественно березняк и осинник. Кое-где над деревьями поднимали свои широкие вершины дубы, сурово притемняя и без того почти черное пространство тропы, или стремительно взлетали ввысь, будто хотели коснуться звезд, прямые, как струны, сосны. Лес стоял понурый, пасмурно-задумчивый , молчаливый...

Я бегу. Неслышная, невидимая, призрачно-бестелесная... Мчусь, словно сама Смерть, неся вслед убегающему человеку пламенеющие искры моих глаз — холодные огни несчастья. Он спотыкается в темноте. Выставил вперед руки. Его волосы спутались, в них застряли листья, хвойные иглы, паутина. В глазах застыл ужас, одежда разорвана в клочья, а тело покрыто кровью и грязью. Кровь!

Я бегу вслед за человеком, и торжество клокочет в моей груди. Не стоит торопиться: все равно его спасение еще далеко. Слишком далеко... Он не знает этого и, просто гонимый страхом, убегает растерянный и обессиленный. А я наполняюсь новыми силами. Я — единственная и безраздельная хозяйка этих ночных просторов. Я все дальше углубляюсь во мрак, наглея от полной безнаказанности за свои поступки, наслаждаясь властью над собой и этой жалкой жертвой, которая приближает собственную гибель, теряя остатки сил в бессмысленных метаниях, совершенно обезумев в жажде уйти от смерти...

Покореженные дубки-уродцы роняют зрелые желуди. Я лежу на подстилке из опавших листьев и смотрю на небо. Вокруг валяются все еще влажные от крови лохмотья. Хочу спать. Зеваю, широко открыв рот. Так, что похрустывает за ушами и кладу голову на высокий, черно-коричневый ботинок. Ботинок зашнурован, к тому же я насытилась и мне лень доставать из него еще и ногу...

Казалось, только что похмельно покачивающийся день влез, несуразно сияя солнцем, в агонию тающего утра, и только что хмурый вечер довольно вбирал в себя ненапускную суровость тесных зданий, а с предвкушающих подсугробную дремоту тротуаров уже встает клубящаяся тьма. Оживает.
Дымно окрашивает сумасшествие бешено метающегося из стороны в сторону воздуха. Она - живая легенда, по сей день не выдавшая всех своих тайн. И вот ночь, переплеснувшись потоком через край горизонта, смела плесневеющие остатки недожеваных вечерних впечатлений. Вошла, накрепко захлопнув за собой дверь, нагло осмотрелась — шальная и оглохшая от воя ветра, который снова взметнул искалеченные листья, и уже в который раз погрузил их в тягостное раздумье. Что лучше: отдаться этому вихрю в непреодолимой жажде свободы или снова упасть на землю?
Небо легло на крыши домов и тяжело провисло над потрескавшимся и выцветшим асфальтом. Измотанные непогодой деревья царапают его сучьями, силясь смести мелкие соринки ярко-зеленых звезд.

Одеяло давит на тебя, как толща воды, когда лежишь на дне... Ты ведь знаешь, что значит, быть на дне?

Я не ела уже трое суток, и единственное, что владеет сейчас моим телом и желаниями — голод... Холодно. На лужах еще нет настоящего льда, но грязь уже схватилась морозом. Я забыла, когда в последний раз спала по-человечески. Прошлой ночью потерялась и не знаю теперь, куда следует идти. Раздражает все, что попадается на пути. Злюсь. Впрочем, никто из нас, бредущих во тьме, сжав зубы, не знает куда идет. Но города мы стараемся обходить... Я иду против ветра и, с трудом размыкая веки, мгновенно смерзающиеся от выступивших слез, с корнем вырываю ресницы. Полная луна светит в спину, и моя тень корчится у ног в мерзлой грязи.

В этом мире потенциальных мертвецов царствует страх. Страх, порожденный Великими Богами Человечности и Морали, надменно взирающими на них, секунда за секундой приближающих его рождение. Древний и ненасытный идол, всесильный, беспощадный и недостижимый, как мечта. В своей нерушимой железобетонной инкорнации похожий на стройку, с вызывающим ужас упорством царапающую землю ржавым ковшом экскаватора. Раздирая ее, превращая в жидкую грязь....
Он, особенным образом медленно пожирает испускающее дух человечество, безмолвно возлегающее на алтаре своей Лживой Нравственности, уходящее в небытие, даже не понимая, что происходит...
И мы уходим.
Бежим. Но от себя не убежишь...

Маленький котенок со слипшейся шерсткой, мелко подрагивая, подполз и прижался к моим ногам.
-Что же мне делать с тобой приятель?
-Ты не вовремя здесь. И наступив ему на голову каблуком добавляю:
-Совсем некстати...
-...в нашем мире, где каждый выжинает индивидуально.
Приближался рассвет. В это время еще пару месяцев назад ночные цветки уже
закрывали свои невзрачные венчики. Теперь их нет. Умерли.
Котенок хрустнул, как пустой пластиковый стакан.
Забавно.

Помншнь, однажды тебе приснилось, что выпал снег? Проснувшись, ты не тянула время. Открыла глаза сразу, в твердой уверенности, что увидингь листья, падающие с деревьев умирая... Но лежать на снегу они будут как живые. Все еще зеленые... лживые.
И вот, когда свечи на праздничном торте запылали для тебя в девятый раз, ты вдруг поняла, что такое ложь. Помнишь?
И вблизи и издали ложь выглядела тем, чем ей и положено быть — ложью. Но ведь теперь в твоем богатом лексиконе она почему-то имеет много других названий, причем слово ложь в них не фигурирует... Иногда ты любуешься собой. Правда? Еще бы! Ведь давать уклончивые ответы — своего рода искусство.

Морось. Я сижу в грязном подъезде. Со мной одиночество и бутылка прокисшего пива. Для всего мира я исчезла. Умерла. Что поделаешь, всегда так и бывает. Мы для кого-то умираем, а для кого-то воскресаем. И так всю жизнь. То крестины, то похороны...

Пиво отвратительно, в подъезде воняет блевотиной, да и воскресать мне не хочется. Ни для кого. Поэтому я и провожу ночь, впитывая затхлое тепло чужого подъезда. А прошлой ночью? Прошлой ночью все было точно так же...

Я подошла к заплеванному окну, скалящемуся осколками разбитого стекла. Снаружи все то же: дождь, ночь и темные скользкие ветви деревьев. За спиной едва сльшшо заколебался воздух.
-Не советую.
-Можешь стоять сзади, но не вздумай дотронуться до меня.

Человек за спиной молчит, но я чувствую его горьковатый запах и отчетливо слышу тяжелое дыхание. Повернулась. Он стоял и просто смотрел на меня голубыми, водянистыми глазами. Его губы, такие же тонкие и бледные, как его нос, застыли в глупой ухмылке. Я улыбнулась и внезапно ударила его бутылкой по голове. Раздался глухой стук. Он будго кланяясь, ткнулся лицом в колени и повалился набок, все еще глупо улыбаясь. Темно-коричневый ручеек, ширясь, пополз к моим ногам, заставив отступить на шаг...

Ты никогда не думала о жизни? Ведь люди вокруг живут механически, размеренно. Вся их жизнь — путь засыпающего на ходу, смертельно уставшего человека... Их душонки тускло тлеют, гниют заживо. Потому, что гнить можно долго. Правда, говорят, некоторые пылают. Но те, кто горят — сгорают быстро...

Некоторые находят дверь, но не могут открыть ее. Кое-кто из них открывает, но не находит в себе сил, что бы просто уйти, бросить все, что составляло содержание их прежней жизни. И лишь самые счастливые... но они погибают, потому, что законы прежнего бытия внезапно перестают существовать, а они уже не могут, не имеют сил противодействовать новым законам....

Я закрыла глаза. Открыла. Пепельно-серый свет, рассеченный перекрестием рам, падает из окна.
Стараясь не шуметь. отодвинула труп. Подошла к подоконнику и залезла на него с ногами.
На улице горбатые фонари алчно накапливают за потеющими стеклами своих потускневших глаз иссохшие трупики глупых насекомых. Дежурный троллейбус ощупью бредет по своему бесконечному маршруту, ослепший и обреченный на одиночество.

Ветер утих. Облака, как привязанные, остановились, и все пространство между ними и землей заполнила мелкая, словно туман дождевая пыль. Незаметно выбралась из своих лежбищ тишина. И было некому загнать ее обратно. Эта часть города лежит вне досягаемости шумных центральных улиц. Сюда не заходят веселые компании. Здесь только ветер изредка сдавленно и отрывисто вздыхает в темных переулках. Но это не пугает тишину.

Тишина течет. Она тягучая и по-осеннему золотистая, как дикий мед... В доме все уснули. Потому, что они хотели спать. Сон — это оковы, которые все больше и больше связывают человека, пока он, в конце концов, оказывается не в состоянии сделать ни одного движения. По крайней мере самостоятельно...
Вздохнула.

Что случилось бы, задайся я целью определить причину этой грусти? Чушь! Я просто не могу всерьез сожалеть о прошлом, грустить о нем. зная, что мне скоро снова пора в путь и... это надолго Я до сих пор иду. надеясь, что ты откроешь Дверь, может быть...даже завтра...

И когда тоскливо-горький дым остывающих костров устало поползет над городом, цепляясь за крыши домов. Когда мокрые деревья, брезгливо отряхнув, отправят в полет последний желтый лист. Когда оскалится, похожий на червивое яблоко месяц, выбеливая испуганные лица прохожих. Когда тени станут длинными, словно тропы. Когда рваные вереницы облаков будут бродить во мраке, поглащая вмерзающие в чрево неба звезды. Когда холодные ночи рассыплются мертвой листвой. Когда ненасытно-злорадная печаль, давясь рыхлым одиночеством, дождливо прильнет к тебе. Когда тебя никто не будет ждать и не останется ничего, кроме дождя, разбивающегося в кровь о матово блистающие кирпичи мертвых стен.
ОСТАНОВИСЬ!
Слышишь?

Это осень настигает тебя, оставляя лишь страх в искупление грехов. Лишь страх, и возможно, еще жизнь, в которой все в первый раз и... в последний раз...

13.02.98 г. Брянск

1.

Здесь идет снег. Почти каждый день. Он возникает в черном, непроницаемом небе густыми белыми хлопьями и устилает землю, засыпая. Он оседает огромными, ypoдливымн наростами на судорожно скрюченных ветвях застывших в полусне деревьев, которые возвышаются из снега подобно пульсирующим сталагмитам, хватая ночь вымороженными кольчатыми пальцами сучьев, и издают едва слышные стоны в надежде и исступлении...
Тщетно.

Снег неумолимо наполняет ночь, вдыхая в ее мрак новую, непознаваемую жизнь. Всюду снег. Тихий шелест падающего снега. Запах снега. Снег проникает сквозь толщу воздуха и времени, настороженно выжидая, таясь в безнадежной тьме.
Давно.

Так давно, что само ощущение времени потеряло всякий смысл н значение. Он любит эту тишину, этот тихий шорох, эту боль. Боль... Снег падает на мое лицо, и я устремляю глаза к ночному небу, из которого ночь за ночью напролет падают, беснуясь в своем последнем танце, снежинки, сплетенные в немыслимые структуры. Мои мысли, как молчаливые белые птицы, летят и летят, пересекая темное, заснеженное небо... Ночь разгоняет боль, которой холод наполнил мой рассудок. Я впитываю ночь, как н весь окружающий мир, где каждый утолок наполнен снегом. Это странная ночь. Какой она была раньше, я не могу вспомнить. Но точно знаю, что она не осталась прежней....

Этой ночью снег властвует над всем.

Над всем, кроме меня...
Тишина. Умиротворение. Боль.

2.

Я всегда хотел уловить момент, когда наступает ночь. Мне никогда это не удавалось. Ночь всегда наступает сразу, возникая как бы ниоткуда, слизывая все звуки, ощущения и цвета, устанавливая свои Правила и законы. Ночь пришла, и неспешно, казалось бы смакуя, начинает мистерию своих нескончаемых таинств. Зажигаются и гаснут звезды. Рождаются. Умирают... Ведь в том и величие, и тайна ночи, что жизнь и смерть становятся равны. Равны для того, кто откроет ей свою душу. Жизнь, своя и чужая... В этом сила н ужас ночи. Ночь ослепляет, меняет людей, меняет предметы...
Что такое ночь?

Может, ночь - это другой мир? Мир, куда во сне уходят наши души. II души бьются, безумствуют, светятся, души горят, плачут... и в первый раз живут. В первый раз видит. Видят мир, не стесненный удушливым рассудком.
Снег...

Чувства смешиваются в адскую карусель безумия. Ночь - снежный ад. Она смотрит мне в спину из темноты, страстно и жадно лаская мою плоть. Я не оборачиваюсь, понимая, что ради таких вот взглядов совершаются геройства и преступления, растаптывается жизнь. Ради одного такого взгляда...
В этом ночь.

Ночь ужасна, беспощадна, она чудовищна! Ночь нежна, воздушна и почти не объяснима! И сколько бы не говорить о ночи, ее все равно не заключить в узкие рамки слов. Да и пытаться-то говорить о ней может только безумец.
Безумие? Да, иногда ночь сводит с ума... Иногда? Может быть, всегда?!!

А ночь царит над миром, раскинув свои седые крылья, нависай над погруженным в липкое месиво нереанимированных мыслей умирающим рассудком. Моим рассудком. В вымороженном чреве которого стонет и ревет ледяной ветер, старающийся заткнуть черную глотку неотвратимого безумия, дышащего смрадом гниющей человеческой падали.

Сны...

В которых, как в ярком калейдоскопе метаются непонятные мечты о несбыточном. Воспоминания, сопровождаемые непрерывной головной болью, взламывающей черепную коробку, накатываются повой волной, повергая меня в невыносимое состояние безысходности. Боль...
Меня начинает бить дрожь. Страшно.

Свет фар проносящихся по дороге машин кажется размытым на фоне пушистой стены все усиливающегося снега. Страх...
Стекленеющий взгляд кружащихся снежинок. Кружащихся вместе с планетой, каждую секунду приближающихся к рубежу, одинаковому для всех. Кружась...

И этот закон бытия жесток до безумия и до гениальности прост и прекрасен...
Мое дыхание - теплый (черный?) пар. Причудливо извивается, ввинчиваясь в девственно-белый, почти светящийся снег. Шелест. Я делаю шаг, сосредоточенно стараясь найти в глубинах моей раскалывающейся от боли головы ответы, на интересующий меня вопрос. Ответы, которые мне могли дать ночь и снег. Только они... Еще шаг.
Снег, смешиваясь со светом, струящимся из одиноких светящихся окон, приобретает грязновато-серый цвет. Он мутно и густо стекает с наполненного запахом смерти и страха воздуха. (Запах снега...) Он, пульсируя, клубится, меняя свою плотность и неуловимые оттенки. Кажется, он живет... И, сгущаясь в зловещие фигуры с нечеткими очертаниями, старается впитать в себя мои мысли, чувства, мое естество... Странные звуки (...шорох падающего снега. Вкус снега...), похожие на тихие стоны, теряются среди этих аморфных, студенистых силуэтов. Мои ноги но щиколотку погружены в снег. Сегодняшняя ночь определенно таит в себе какую-то непознаваемую угрозу. Снегопад наполнен неисчислимыми взглядами. Они плотоядно впиваются в меня. Они видят мою душу. Но ничего не предпринимают. Ждут...
Внезапно все звуки стихают.

Окружающее пространство наполняется почти осязаемой тишиной. Даже снег не поскрипывает при моих шагах. Ни единого звука! Тишина железными обручами сдавливает мою голову. Сердце бешено стучит. Громко! Неестественно громко в лом мире снега, лишенном направлений и расстояний. Всюду снег.
И я ненавижу его!

Еще совсем недавно я не знал, что такое ненависть. Не подозревал, какой смысл может нести в себе это слово. Теперь я узнал ненависть. Узнал недавно. Я хорошо помню это. Я вообще всегда все хороню помню. Могу полностью восстановить картину или ситуацию, когда-либо имевшую место в моей жизни.

Тогда тоже шел снег. Он скрипел у меня под ногами, словно усталая балка, под тяжестью висельника. Тоскливо. Я брел по улицам срывающегося в зыбкий, тяжелый сон города. Шел сквозь густую темноту, распятую на его перекрестках. Недоверчивые, лениво светящиеся окна спешили угаснуть, в панике запутываясь паутинистым саваном штор. Сыпал мелкий, злой снег. Он и то стал другим, незнакомым, преобразился, не то от темноты, не то просто потому, что мне никогда не приходилось прежде возвращаться в пустой дом... Может и раньше, по ночам он был таким?
Снежинки в свете фонарей напоминали странные созвездия и, одновременно, сумасшедшие огни, говорят, пляшущие в разрытых могилах, на дне которых ржаво поблескивают кровавые лужи.

Холодно.
Ветер намел уже много снега, но, бросив беглый взгляд назад, я не увидел человеческих следов. Даже моих следов там не было... Снег все шел и шел.

Одиночество. Ярость. Безысходность. Иллюзии... Кстати, и иллюзии тоже могут быть опасны. Верно???
Зло слишком быстро поселилось во мне, лишающемся всяких понятий о добре и зле с приходом ночи...
Мир, Вселенная...
Это только проекция моего сознания. Я не сразу понял это. Не сразу увидел в заснеженной тьме Зло. Неудивительно!
Ведь зло, скрываясь в огромных дырах сознания, плодится и, пожирая себя, беспрерывно совершенствуется. Неутомимое в своем презрении... Разум таит в себе непознаваемые и ужасающие чудеса, (...одиночество, снег, ночь...)

И пусть будет проклят всякий, до боли всматривающийся в эту пропасть, этот чудовищный омут! Пусть будет проклята вообще каждая секунда презренного существования разума во вселенной!!!
Разум. В клочья раздирающий мечты, неутомимо сканирующий холодеющие останки изломанных чувств, убивающий душу в маниакальном стремлении постичь необъятное...
Насыщение. Затем пустота. Ничего нет. Только голос. Один только голос, вытаскивающий откуда-то из пучин подсознания потрясающие по своей сложности, непонятные, клубками путающиеся системы мыслей и образов. Но ведь всем известно, что сложные системы всегда более уязвимы, чем простые. И, кроме того, люди с какого-то момента перестают их до конца понимать. Вот тогда-то они и начинают свое собственное, незаметное в обычных условиях развитие. И мы не можем сообразить, с чем имеем дело до тех нор, пока сами не вкусим этого яда, поражающего наш разум...

И вот существа, которых мы сами сотворили в своем сознании. Эти иллюзорные собеседники и помощники, рожденные ползать, начинают овладевать нами и учатся ходить...
Одиноко. Холодно.
Вот как все было тогда.

Теперь я изменяюсь. В сознании выкристаллизовывается что-то новое, неведомое раньше, (...вкус снега...) Ветер. Он шепчет мне что-то на своем невнятном языке. Почему первым появилось ощущение ненависти? Его принес с собой тот, другой, пробудившийся, когда так нужен был друг? Принес. Вместе с желанием разрушать. Да-да! Это я точно знаю. Еще когда он смутно осознавал собственную свободу выбора, он уже жаждал разрушать. Разрушать все, что не может сопротивляться его (моей) могучей воле... Как он хотел уничтожить эту чужую, ненавистную ему (нам) жизнь! Разорвать. Разложить на атомы. Раздробить сами атомы... Он (я) чувствовал страх. Вместе со страхом — злобу. Кто я? Личность, в сознании которой порвались одни логические связи и создались новые? (Произвольные?) Кто же я??? Псих? Бог? Я чувствовал (снег?) злобу. Именно злобу. Может потому, что это чувство схематичнее всех остальных человеческих чувств? Оно ближе всего находится к первозданному хаосу, из которого затем, постепенно, появляется личность... Вот только теперь мне все равно. Мне (нам?) удобно и хорошо. (Вдвоем?) Люди что-то подозревают. Если мое новое состояние будет обнаружено, если общество поймет, что со мной произошло... Поймет, что вообще есть такие, как я, то...
Этого нельзя допустить! Ни в коем случае!!! Сжаться. Исчезнуть. Стать таким, как все.
Пока...

Он (я) подождет. Нужно лишь приспособиться. Оставить для себя уголок. Не слышать. Не видеть. Не чувствовать. Только существовать в эмбриональном, зародышевом, полумертвом состоянии. Существовать, что бы пережить, выжить и отомстить им всем потом за этот страх... Снег идет, идет, идет... Тишина...

Бывали времена, когда меня охвагывала волна ужаса, хлынувшая, казалось, из глубин существа. В моем мозгу вспыхивал хоровод противоречивых мыслей...
Ненависть. ...Все! Теперь!!!
Мне нужно все решить. Все. Раз и навсегда. Текут секунды... Их, оказывается, достаточно, что бы понять что угодно: устройство мира, например, вспомнить о долгих ночах, проведенных на кухне, сидя на полу,
спиной к холодильнику и похлебывая леденящее зубы пиво... Достаточно, что бы понять, что это особенная ночь. Утром все будет по-другому. Если бы я сейчас захотел, он, наверное, подчинился бы мне, просто умер. Но я молчал. Всматривался в ночь. (Снег, снег, снег, снег, снег, снег...) Секунды падали между нами, стоящими на разных концах бытия, тяжелые, как глыбы льда... (Сиегснегснегснегснегснегсиегснегсиегсне...)
ВРЕМЯ БЫЛО УПУЩЕНО.

Ледяной холод, ночь и... одиночество делали свое дело. Гасили все второстепенные мысли, снимали глубинные запреты...(...ничего нет. Только голос...) Это случилось впервые. Я начал говорить. Говорить сам с собой. А ночь, прекрасная в своем неистовстве, бросала и бросала в такт своему сбивающемуся дыханию охапки снега мне в лицо...

Похожие на серебристые искры снежинки, смерзаясь на моих ресницах, отражались в глазах с безутешной обреченностью. Я замираю, в бесплодной попытке продлить ощущение этой экстатической эйфории. Или какой-то отрешенности? Отрешенности от всего. От этических норм, окружающего мира, разума...

Я с наслаждением вдыхаю колдовской букет зимних ароматов, обжигающих легкие, кружащих голову... Ночь по-прежнему, не останавливаясь, швыряет мне в спину свои наполненные снегом взгляды. Внезапно она открывается мне. Высокомерная, недоступная и, одновременно, полная порочных, непристойных снов и кощунственных желаний... В ее шершавом взгляде, сбивающемся дыхании, в ее несмелом заснеженном шепоте чувствуется желание боли и смерти...

Вкус снега. Ярость. Моя ненависть, смешанная с неприкрытой похотью, передается ночи, которая, наконец, решившись, изгибает в экстазе небо.
Черное и трепещущее на ветру...

Зачерпнув горсть снега, я сдавливаю его и чувствую, как он плавится в моих ладонях, стекая между пальцев каплями, похожими на слезы... Я иду к ней. Иду не оглядываясь. Бегу. Бегу от себя, от мира...

Что бы под утро вернуться назад. Или не возвратиться... Шутка! Конечно я вернусь, когда придет время снимать маски. А пока... все это не имеет значения... Прощайте. Я НЕНАВИЖУ ВАС. ВСЕХ.

Здесь идет снег. Почти каждый день...

13.10.97 г. Москва